Развод. У тебя есть дочь - Арина Арская Страница 18

— Проникся чувствами?

— Да не особо, — взгляда не отводит, — но согласись у меня, в принципе, с этим проблемы.

— Да, еще какие.

— И у меня нет никакого желания выковыривать их, если что. Поэтому да, того разговора, на который ты рассчитываешь, у нас не произойдет. Ответов ты не получишь, потому что у меня их нет даже для самого себя.

— Ожидаемо.

— Но точно я могу сказать, что тогда я не хотел развода, — смотрит на меня и смотрит. — И ни до этой мрази, как ты выразилась, ни после я тебе не изменял.

— Так она была особенной?

— Той, перед кем у меня не было никаких обязательств, — тихо и утомленно отвечает он. — Никаких чувств, а с тобой слишком много всего, Аглая. Я слишком многое я был должен тебе.

— Многое? — скрещиваю руки на груди, чтобы защититься от прямого и темного взгляда.

— Да.

Шагает прочь с прямой спиной. Высокий и широкоплечий. Скала, за которой я не нашла защиты.

Руслан заглядывает в гостиную.

— Ты останешься тут.

Накрываю лицо рукой. Без понятия, чего он ждет от такого менторского тона, который больше бы подошел сержанту.

— Ты меня слышишь?

Теперь я массирую переносицу. Голова болит.

— Я буду решать, как нам с тобой быть после того, как я найду твою маму, — тональность голоса Руслана не меняется. — Про папу у тебя теперь не должно быть вопросов.

Он вообще понимает, что разговаривает с пятилеткой?

— Тетя Аглая за тобой присмотрит.

Идет в прихожую, не дождавшись ответа, и обувается с такой рожей, будто ежа целиком проглотил.

И он с такой же рожей не раз уходил из дома в тот страшный для нашей семьи год.

— А тебе и ценных указаний не надо давать, — накидывает пальто на плечи и поправляет ворот, — ты же у нас всегда была умницей.

— Ага, — киваю я. — Ты мне не дал выбора кроме того, как быть сильной женщиной, которая сама выгребет и других за уши вытащит. Быть слабой — это привилегия, Рус.

— Ну, когда мы встретились с тобой, ты не была такой, — застегивает пальто, не спуская с меня взгляда. — Я бы не удивился, если бы не я в свое время, то ты бы так с родителями и жила.

— Жестко, — задумчиво покусываю нижнюю губу. — Но справедливо. Правда, ты тогда меня любил и хотел защитить. В тот год, когда ты убегал, ты стал моим палачом.

— Красиво сказано, — цыкает то ли с одобрением, то ли со снисходительностью и выходит. — Почти пробирает.

Дверной замок тихо щелкает, и я пару раз бьюсь затылком о стену.

Тетя Аглая устала и сама хочет к кому-нибудь на ручки.

Глава 26. Ты же ее родила

— Вы один? — спрашивает Саша, когда я поднимаюсь к нему на крыльцо бара, в котором мне забили встречу.

— Я вырос из штанишек пацанских разборок, — расстегиваю пальто. — Но ты иди.

У бара припарковано несколько машин, и все у нас тут по правилам: черные тачки, тонированные стекла, “понтовые номера”, чтобы все сразу поняли, что это “серьезные” люди приехали.

Господи, детский сад какой-то.

Меня ждут на втором ярусе бара.

Резкие дерзкие ребятки, что развалились в стороне от “босса”, широко расставив ноги. Такие опасные, что бубенчики мешают сидеть, как обычные люди. Рожи выражают презрение, глупую угрозу и дерзость. Шавки, что кинутся по приказу хозяина, и разорвут меня на части.

Не спорю, меня тоже привлекал в свое время такой флер “опасного мальчика”, за спиной которого стоят верные злые песики, но я перешел на другой уровень. Если ты боишься прийти один и тебе обязательно нужна свита, то ты слабое чмо.

Сам “босс” тоже старается всем видом показать, какой он отбитый. Только я поднимаюсь в сопровождении одного из его дружков, он ухмыляется, тянется к тарелке с мясной нарезкой и закидывает лоскут ветчины в рот.

Ничего примечательного. Обычная неприятная бандитская рожа с пустыми глазами. На носу и щеках — мелкие щербинки.

Рядом с ним восседает Вероника. Короткое платье, шубка на плечах, брюлики на шее и в ушах.

Чувствую глухое раздражение. Ее дочь забилась в угол, спряталась под пледом, а эта дрянь цедит коктейль и культурно отдыхает с альфачом.

— Какие у тебя дела к моей девочке? — спрашивает дядя-бандит и вытирает жирные пальцы салфеткой.

Я сажусь, откидываюсь назад и перевожу взгляд на Веронику.

Я ее однажды просто решил подвезти. Стояла у дороги, голосовала, и я остановился. В ней не было ничего кроме милой мордашки. Она оставила свой номер на клочке бумажки со сладкой улыбкой, а я через пару дней позвонил.

В ней не было никакой глубины, но я этого и не искал. У меня жена была глубоким человеком, и эта глубина ее души меня тогда пугала. Я не вывозил Аглаю, а с Вероникой я просто отключался.

Это были отвратительные встречи. Пустые и без тепла. Я не видел в Веронике человека, да и она тоже не была влюбленной дурочкой, которой морочит голову мужик. Я оплачивал встречи, в которых я не был Русланом. В которых не было ни чувства вины, ни сожалений. Я отпускал себя, позволял мрази внутри меня выйти на свет и подышать полной грудью.

Правда, мне довольно быстро все надоело. Через полтора месяца я кинул на тумбочку деньги и сказал, что все, на этом мы заканчиваем. Сначала плакала, потом перешла к снисходительному презрению и оскорблениям, которые меня совершенно не тронули.

— Ты меня слышишь?

— У твоей девочки есть дочь, — смотрю на дядю-бандита, — которую она кинула.

— Она и твоя дочь, — Вероника хмыкает.

— У нас с тобой была договоренность, — цежу я сквозь зубы и зло щурюсь на нее, а самого начинает тошнить. — Если она тебе не нужна, то сделала бы аборт.

— Было поздно, — пожимает плечами.

Смотрю на дядю-бандита, который вскидывает бровь.

— Тебе, что, все равно?

— Тебе же тоже было все равно, — усмехается он. — А девочка-то тебе родная.

Замолкаю. И не поспоришь. Я смотрю в свое уродливое отражение. Чего я жду от него, если у самого ничего не дергалось в душе в эти пять лет.

— Договоренность поменялась, — дядя-бандит хмыкает.

Щелкает пальцами, и через минуту тощий мужик кидает на стол передо мной сумку. Вероника расплывается в улыбке.

— Что это?

— Те деньги, которые ты платил за договоренность с Вероникой, — дядя-бандит цыкает. — На содержание