Развод. У тебя есть дочь - Арина Арская Страница 13

Она этого после всей правды не простит.

Не простит того, что я отворачивался, когда она хотела ласки и близости. Не простит моего молчания.

Мы должны были тогда развестись. Это было бы честно по отношению к Аглае, но я решил, что смогу все исправить.

— Я не буду с тобой говорить, — бубнит Аня.

— Что?

— Ты сказал, что надо поговорить, — кривит рожицу, — а я не буду.

— Точно, — сажусь на диван.

Нет ничего удивительного в том, что Аня потянулась к моей жене. Аглаю дети любят, а она их. В ней много этого теплого бескорыстного тепла, который магнитом тянет к ней малышей и даже подростков. И вместе с ее теплом в ней есть осознание того, что ребенок — это человек.

— Ань…

Надувает щеки и отворачивается.

— Я хочу поговорить о твоих маме и папе.

Ноздри раздувает. Если она сейчас разревется, то что мне делать? Я вряд ли ее успокою, потому что во мне нет желания с ней сейчас возится.

— Тебя дома обижают?

Соскакивает с кресла, топает мимо, прижав Бублика к груди и выходит.

— Да чтоб тебя…

Я иду за ней.

Малявка фыркает, заходит в комнату Анфисы и с хлопком закрывает перед моим носом дверь.

— Аня, — я хочу открыть дверь, но понимаю, что она подперла ее собой.

Молчит.

— Это смешно, — в растерянности говорю я.

Не отвечает.

— Отойди от двери, — сжимаю ручку.

Аккуратно толкаю дверь, которая все же открывается. Аня уже на кровати, и только я делаю шаг, она швыряет в меня плюшевым бегемотом. Молча. Злая, насупленная и красная.

Ловлю игрушку и крепко ее стискиваю.

Аглая не поймет, почему я решил устраниться от родного ребенка и почему не интересовался жизнью девочки, которая родилась из-за моей ошибки.

Смотрю на Аню и осознаю, что моя жена больше не увидит во мне человека.

Человек ошибается, падает, встает и не бежит, а я побежал.

Если бы я тогда сказал правду, если бы тогда решил раскрыть карты, то, может быть, после развода у нас был шанс остаться близкими людьми, которые были бы благодарны за прожитые вместе годы, а сейчас все будет стерто.

Для моей жены во мне нет больше ничего кроме лжи, эгоизма и холодного равнодушия.

С таким, как я, не встретишь старость, болезни и немощность.

Если бы я сейчас раздвоился, то со вторым Русланом не пожелал бы не иметь ничего общего, ведь если я буду тонуть, он и руки не протянет. Развернется и уйдет, потому что первый Руслан слишком навязчиво тонет, слишком громко просит о помощи, слишком умирает.

Он дождется, когда первый либо выплывет, либо утонет, и только тогда вернется на берег.

— Да, Аня, я плохой дядя, — кидаю бегемотика ей на кровать. — Буду похуже твоего папочки.

Глава 19. Ты скажешь мне правду?

— Поешь, — ставлю перед заплаканной Анфиской тарелку с омлетом и кружку чая.

— Не хочу.

— Я тебя могу с ложечки покормить.

Поднимает на меня взгляд и шепчет:

— Ты злишься?

— Нет, — подхватываю вторую тарелку с омлетом и сажусь за стол. — Анфис, я в недоумении.

— Мам, я тебя люблю… — она опять всхлипывает. — Мам… Я должна была сказать…

— Честно, — вздыхаю я и беру вилку, — все это уже не имеет значения. Ешь. И опять у тебя холодильник пустой. Только яйца. Сейчас пообедаем и пойдем закупимся продуктами.

— Почему…

— Что?

— Почему ты не кричишь?

— А должна? — приподнимаю бровь. — Тебе станет легче, если я сейчас начну на тебя кричать? Или ты ждешь мои крики, как наказание? — всматриваюсь в ее глаза. — Я не хочу на тебя кричать.

— Ты считаешь меня предательницей?

— Нет, — качаю головой. — Ты учишься жить, Анфиса.

— Ты больше не будешь мне верить, да? Доверять… — судорожно выдыхает и прижимает ладони к глазам, — ждать…

— И вообще возьму и откажусь от тебя? Так, что ли? — вскидываю я бровь.

— Дааа…

— Не дождешься, — отправляю в рот кусочек омлета. — Так просто от мамочки не избавиться.

Всхлипывает, а затем следует короткий смешок, и Анфиса вытирает слезы салфеткой.

Но через секунду она опять мрачнеет.

— Я боялась вашего развода, мам. Я не хотела, чтобы … — отворачивается, поджимает губы на несколько секунд и шепчет, — не хотела, — усмехается, — и пошла на шантаж.

— Зато сколько все тебе накупили, — пожимаю плечами без ехидства или злости.

— К черту все это, — смотрит на меня, и у нее опять губы дрожат, — лучше бы всего этого не было…

— Но все это случилось, Анфиса. И все это не отменяет того, что ты сейчас поешь, — вздыхаю.

— Эта девочка… странная, — Анфиса опускает взгляд.

— Ее бросили. Буквально бросили, было насилие, моральное и физическое, — тихо говорю я.

— И папа…

— Папа скинул все на кого-то мужика…

Анфиса кривится, и у нее дергается верхняя губа.

Сжимает вилку.

— Все это… — она трясется и отбрасывает вилку. — Бесит! — вскакивает на ноги и смотрит на меня. А затем шипит. — Он и меня кидал! — взвизгивает. — Кидал!

— Ему со мной было плохо, — откидываюсь назад.

— Он опаздывал на мои выступления в школе! Пропускал выставки! Забывал!

Мне нечего ответить. Тот год перед разговором о разводе на выставках Анфисы возле ее рисунков тусили обычно я и Антон. С ним же мы всегда были на театральных постановках. Антон обычно спал, вытянув ноги, но не отказывался от сонной поддержки для старшей сестры.

А папа наш часто задерживался. Правда, потом подарками откупался, а на мои аккуратные замечания, что так нельзя, кидался обвинениями, что он бизнес тянет ради семьи, ради нашего благополучия.

Ну, неудивительно, что Анфиса подцепила его на крючок шантажа. Он все к этому сам подвел.

Сейчас я прихожу еще к одному неутешительному выводу. Наши дети не сбежать от меня хотели, а жаждали, чтобы папа был рядом, чтобы он проводил с ними больше времени, а он взял и все перевернул, что моим детям было со мной плохо.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — взгляда от Анфисы не отвожу. — И хочу правды, Анфис. Какой бы она ни была.

Анфиса садится и сглатывает.

— Ты скажешь мне правду?

— Да.

— Тебе было плохо со мной? — голос у меня спокойный. — В тот год перед тем, как ты нашла тест на отцовство.

Она хмурится, шмыгает.

— Мам, меня тогда все бесили, — шепчет Анфиска. — Честно, все. Я в прыщах, с брекетами… Мам, я тебя тогда обижала, да?

— Нет, — качаю головой. —