Война и общество - Синиша Малешевич Страница 93

нож, весьма вероятно, окажется за решеткой. Другими словами, поскольку стратификация возникла на почве насилия, она никогда не может быть по-настоящему отделена от него. В этом отношении современные социальные порядки ничем не отличаются от своих досовременных аналогов, поскольку контроль над аппаратом насилия был и остается центральным элементом любой стратификационной системы.

Например, ни одно современное национальное государство не терпит насильственных попыток радикально изменить существующую социальную структуру. Нигде официально не одобряются революции или масштабные насильственные социальные действия. Напротив, такие попытки быстро лишаются легитимности и зачастую безжалостно подавляются с помощью полиции или вооруженных сил. Никому не разрешается заниматься юридической практикой, открывать хирургические клиники или преподавать без санкционированной государством квалификации и разрешения, а кроме того, любая попытка мошеннического использования профессиональных званий, таких как доктор, адвокат или профессор, карается государством. В условиях нормативно меритократического общественного устройства, при котором живет большинство из нас, именно спонсируемые и контролируемые государством системы образования определяют модели социального неравенства. Как неоднократно демонстрировали исследователи (Collins, 1979, 1988), образование стало гораздо более надежным предиктором профессиональных достижений человека, чем социально-экономическое и классовое происхождение его родителей.

Постоянный рост уровня формального образования населения мира тем не менее не привел к повышению социальной мобильности. Напротив, если в развитых странах степень социальной мобильности на протяжении XX века оставалась в основном неизменной (Boudon, 1973; Hauser и Featherman, 1976; Collins, 1988), то структурные диспропорции и социальное неравенство между Севером и Югом все это время продолжали расти (Milanović, 1998; Gafar, 2003). Однако ключевым моментом здесь является то, что система образования выступает одновременно и как принудительная, и как оправдываемая населением форма социальной иерархии. С одной стороны, образование принудительно навязывается (никто не может отказаться от начального образования), принудительно сохраняется (никто не может создать альтернативную систему образования без одобрения государства) и по большей части принудительно структурируется (никто не может получить работу, для которой требуется документ о наличии соответствующего образования). С другой стороны, уровень образования считается наиболее легитимным критерием существования социального неравенства. Это не означает, что система образования как таковая является формой «символического насилия», поскольку она, очевидно, не предполагает нанесение вреда. Чтобы отчасти подкрепить аргументацию Бурдье, необходимо перевернуть ее причинно-следственную логику: дело не в том, что «символическое насилие» используется для сохранения существующей системы стратификации, а в том, что сама система стратификации используется для сохранения монополии государства на насилие и принуждение. Суть в том, что любая попытка создать альтернативную систему образования не повлияет на доминирующие модели социального неравенства, но бросит прямой вызов монополии государства на легитимное применение насилия. Именно поэтому образование как таковое не является насильственным, но любая попытка прямого вмешательства в существующие образовательные системы может спровоцировать принудительные действия со стороны государства с использованием основных из имеющихся в его монопольном распоряжении инструментов – то есть судебной системы и полиции.

Точно так же современное государство всеобщего благосостояния не могло бы возникнуть без кумулятивной концентрации силы, поскольку принудительная власть является краеугольным камнем любой распределительной системы. Хотя современность в принципе гораздо более открыта для социальной мобильности, она не оставляет места для радикального, коллективного завладения социальной организацией с целью быстрой трансформации моделей неравенства. Следовательно, решающее значение для сохранения стратификации имеет принудительная роль социальной организации – современного национального государства. Как справедливо отмечает Коллинз (Collins, 1988: 450–9), «Организации являются тем самым местом, откуда начинается стратификация. Социальные классы основаны на занятии различных контролирующих позиций внутри организаций (включая владение этими организациями). Государство, являясь центром политического контроля, опорой для системы собственности и очагом борьбы, представляет собой особый вид организации… Любая система собственности в последней инстанции поддерживается государством, а значит, в конечном счете опирается на некий принудительный контроль». Все это не означает отрицания очевидной реальности того, что современные социальные порядки внутренне менее жестоки и менее стратифицированы, чем те, что существовали в досовременном мире. Но речь идет о том, что в современном мире именно наличие контроля над аппаратом насилия и принуждения, несмотря на свою незримость, поддерживает социальную стратификацию при любом общественном укладе. То, что мы видим в современности, – это не исчезновение насилия, а его трансформация. И это именно то, как функционирует кумулятивная бюрократизация насилия. Однако долговечным, общественно приемлемым и менее заметным насилие становится благодаря идеологии. Поэтому давайте сосредоточимся далее на отношениях между социальной стратификацией, насилием и идеологией.

Оправдание социальной иерархии

Ни война, ни социальное неравенство не являются естественными для человека. Большинство людей избегают насильственной конфронтации и не особенно хороши в ней. Лишь немногие, если вообще кто-либо, готовы легко согласиться с тем, чтобы их причислили к социально неполноценным гражданам. Тем не менее большая часть задокументированной истории наглядно демонстрирует распространенность войн и жестко иерархических социальных структур. Более того, эволюция социальных институтов, появление сложных социальных организаций и беспрецедентные технологические усовершенствования не положили конец войнам и социальному исключению, напротив, современность стала свидетелем резкого роста масштабного насилия и социального неравенства. При том, что этот процесс может быть объяснен в терминах кумулятивной бюрократизации насилия, это не дает нам ответа на вопрос, почему люди мирятся с такой ситуацией. Следовательно, чтобы выяснить это, важно исторически определить и рассмотреть ту роль, которую идеология – и особенно массовая (центробежная) идеологизация насильственных действий – играет в этом процессе.

Как утверждалось в предыдущих главах, в досовременном мире отсутствовали организационные, технологические и структурные средства для разработки, формулирования и распространения четко выстроенных идеологических доктрин. Кроме того, распространяемые в то время относительно последовательные доктрины были бесполезны с точки зрения воздействия на оседлых охотников-собирателей и крестьян. Такие идеи, как моральное равенство людей, уходящее корнями в биологию расовое превосходство, единство мирового пролетариата или национальный суверенитет, были бы совершенно непонятны и, соответственно, не несли в себе никакого смысла для большинства представителей досовременной эпохи. Согласно Веберу (Weber, 1968), в основе масштабных структурных преобразований лежат коллективно разделяемые верования и практики: мировоззрение человека основывается на его социальном и историческом положении. Поэтому до современности существовало множество религиозных, мистических и других несветских систем верований и очень мало идеологии, если таковая вообще имела место. Идеологии появляются и разрастаются в современную, политически светскую эпоху, когда есть спрос населения на относительно последовательные смысловые формы, когда имеются институциональные и другие средства для организации этих смыслов и когда существует общественная сфера, где эти смыслы и соответствующие практики могут конкурировать и вступать во взаимодействие. Стоит подчеркнуть, что утверждение, согласно которому идеология является квинтэссенцией современности и качественно отличается от магии и религии, не означает, что идеологии должны быть исключительно светскими. Вовсе нет: