История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

Стивен В. Биттнер

История вина в стране царей и комиссаров

УДК 663.2(47+57)«17/20»

ББК 36.874г(2)

Б66

Редакторы серии Л. Оборин, С. Елагин Перевод с английского В. Третьякова

Стивен В. Биттнер

История вина в стране царей и комиссаров / Стивен В. Биттнер. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Культура повседневности»).

Становление российского виноградарства и виноделия в модерную эпоху было важным символическим показателем интеграции России в европейскую культуру. Зародившись еще в начале XVII столетия и получив затем поддержку со стороны Петра I, винная индустрия в конце XVIII – начале XIX века быстро набирала обороты за счет экономик и культур Грузии, Крыма и Молдовы. Хотя революция 1917 года разорила многие виноградники и оставила винодельни империи в руинах, она не изменила политического и культурного значения вина: шампанское стало символом «хорошей жизни» при социализме, а Советский Союз превратился в винодельческую сверхдержаву, уступая по объемам производства лишь Испании, Италии и Франции. В центре внимания автора – широкий круг вопросов, связанных с развитием винодельческой отрасли: споры о природе «аутентичного» вина, деятельность ключевых фигур (от Александра Ковалевского до князя Льва Голицына), парадоксы раннесоветской экономики, репрессии в отношении крымских виноделов и попытки повысить качество советской продукции в 1970–1980‑е годы. Автор подробно прослеживает, как виноградари, виноделы, ученые-аграрии, государственные администраторы и зарубежные эксперты формировали облик винной культуры Российской империи и СССР на протяжении более двух столетий. Стивен Биттнер – профессор истории в калифорнийском Государственном университете Сономы.

На обложке: фото Freepik / Freepik.com

ISBN 978-5-4448-2938-7

© Stephen V. Bittner, 2021

© В. Третьяков, перевод с английского, 2026

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2026

© OOO «Новое литературное обозрение», 2026

Введение. Идентичность: вино и цивилизация

В своей (в целом вполне научной) статье о вине как метафоре в русской поэзии XVIII–XIX веков Михаил Строганов, известный специалист в области изучения географической местности сквозь призму литературы (так называемого литературного краеведения), слегка отклонился от темы и поделился забавным воспоминанием:

В период андроповской борьбы с пьянством, когда не только запретили продажу спиртных напитков до 14:00, не только по пивным шалманам разъезжали менты, отлавливая выпивающих во время рабочего дня мужиков, не только вырубили виноградники в Крыму и на Северном Кавказе, и т. д. … Итак, случилось как-то зайти нам с женой в винный магазин, куда только что завезли, а народонаселение еще не осознало, и потому очереди не было. А прилавки, чтобы спасти товар и продавцов от страждущих и жаждущих, были загорожены в то время железными решетками, и витрины находились на значительном отдалении от вожделеющих их взоров. Итак, попав в этот благословенный момент в магазин, мы увидели чудо: помимо водки на прилавке стояли две бутылки вина с разными этикетками. Такого не бывает! «Скажите, какое у вас вино?» – спросили мы продавщицу. «Какое вино? Вино!» – как и положено продавщице, нелюбезно отвечала она. «Ах, мы понимаем, но как оно называется?» – «Да чего называется: вино, оно и есть вино!» – нравоучала нас тетка, исходя из совершенно верной презумпции, которую мы, глупые люди, не понимали1.

Этот рассказ Строганова можно прочесть по-разному. С научной точки зрения он помогает привлечь внимание к явному противоречию, которое и являлось главным предметом статьи. Действительно, в повседневной речи вино было безымянным и взаимозаменяемым – и не только в андроповские годы. Хотя русское слово, обозначающее этот напиток, произошло от слова латинского и встречается в самых ранних известных текстах на русском языке, оно вместе с тем гораздо более многозначно по сравнению с латинским оригиналом (vinum). Вплоть до советского периода оно во избежание путаницы часто употреблялось вместе с прилагательным «виноградное». До конца XIX века «вино» было иносказательным обозначением водки. Не слишком изящное слово «винзавод» может означать как винодельню, так и спиртоводочный завод, что отражает общую этимологию слов «вино» и «винокурение». В последнем слове зафиксирован акт нагревания вина огнем с целью получения дистиллята для бренди. Я и сам в ходе своего исследования встречал тех, кто очень сожалел, что я не включил в него эстонское яблочное вино (сидр, от нем. Apfelwein), украинское малиновое вино (крепленый напиток из малины) и целый ряд других так называемых вин. Словом, «вино» в повседневном использовании означает не только вино, но и много чего другого. А вот в русской поэзии «вино» – это обычное вино, сделанное из винограда и налитое в бокал из бутылки. В произведениях Пушкина, Державина и других авторов вино служит метафорой, которая обозначает полноту жизни (полная бутылка), рано оборвавшуюся жизнь (наполовину выпитая бутылка), пылкость молодости (шампанское) или же отсылает к волнениям ума и сердца (от которых вино призвано, пусть лишь на время, избавить). Подвижная многозначность «вина» в расхожем словоупотреблении сопровождается богатым, пестрым и очень индивидуальным литературным использованием.

Рассказ Строганова можно прочесть и как сатиру, в которой бесхитростный вкус продавщицы и ее неразвитое понимание вина выставляются на посмешище перед эрудированными читателями Строганова. Почти каждый советский гражданин опознал бы социальный тип, представленный продавщицей: человек из рабочего класса, грубоватый, не проявляющий той неискренней любезности, что определяет обслуживание клиентов в других частях света, и, возможно, упивающийся властью, связанной с продажей дефицитного товара. Как будет показано в заключительной главе, подобный способ писать о вине был обычным делом в Советском Союзе 1970–1980‑х годов. При всем сквозящем в нем снобизме он соответствовал устоявшимся культурным клише, согласно которым интеллигенция служила арбитром вкуса для всей страны, главным судьей, решавшим, что утонченно, а что – непритязательно. И все же, пожалуй, это слишком узкое, ограниченное прочтение; в конце концов Строганов соглашается с «совершенно верной презумпцией»: и правда, вино есть вино. Иными словами, даже простейшие советские вина – сладкие и крепленые портвейны, которыми изобиловал позднесоветский рынок, или низкокачественный болгарский и алжирский импорт, который советские потребители порой обнаруживали на полках, – означали нечто важное. В стране, известной своим пристрастием к водке – и недугами, этим пристрастием вызванными, – вино было чем-то престижным. Как заметил другой автор того же сборника в статье, посвященной вину в одноактной пьесе Пушкина «Пир во время чумы», вино было важной составляющей «европейского сознания» русской интеллигенции2. Это осознавала даже строгановская продавщица, видевшая своими глазами, какие именно покупатели предпочитали вино более сильнодействующей и шире распространенной водке.

***

Подобно какому-нибудь исследованию панд в Патагонии или дельфинов в Сахаре, эта книга посвящена теме, которая может показаться совершенно нелепой: истории вина и виноделия в Российской империи и Советском Союзе. Вино рисует в воображении образы, весьма чуждые месту, которое ассоциируется с арктической погодой, водкой и дефицитной экономикой: шпалерные виноградники на холмах теплого Средиземноморья, состоятельные ценители с их заветными погребами, наполненными пыльными, выдержанными бутылками… А между тем к концу 1970‑х годов Советский Союз занимал четвертое место по объему произведенного вина в мире, уступая лишь Италии, Франции и Испании3. Как и при царе, основную часть советского вина давали регионы близ Черного моря: долины рек Днестр и Прут в Молдове (Бессарабии), южноукраинские степи, Крым, а также долины и низины Кавказа. В этих районах вино было основательно встроено в местную экономику и культуру за много тысячелетий до российских аннексий конца XVIII – XIX века.

Хотя эта книга начинается с появления вина в Повести временных лет – источнике XII века, описывающем зарождение Киевской Руси тремя столетиями ранее, – а завершается наложенным Владимиром Путиным в 2006 году эмбарго на грузинские и молдавские вина, которое предшествовало российским военным действиям в Грузии, все же в центре внимания находится период с XIX по XX век. В эти два столетия