Запретная для Севера - Ария Гесс Страница 43

— Ты слышал?

Он кивает.

— Повторная экспертиза уже назначена, погребение отменено, — констатирует он.

— Начни с самого начала. Узнай правду. Если придётся убивать — убей. Прежде всего… начни с моего отца. Если он мне солгал — пусть лучше я узнаю это сейчас.

Мой голос звучит глухо, чуждо даже самому себе. Но сегодня я решил для себя одно: если мой отец соврал мне, я не пощажу никого.

Домой возвращаюсь с ощущением дикой тяжести на сердце. Телефон разрывается от звонков, и я скидываю все на Влада. Пока он не уехал, поможет разгрести накопившееся дела. Я не в ресурсе. Кажется, что я смотрю на мир через стеклянную призму и не вижу того, что перед носом. Так случается, когда ты слишком уверен в себе, своей власти, силе, семье.

Только падать после разочарования ещё больнее.

Мне срочно нужен алкоголь. И массаж. Даю указание помощницам и добавляю, что хочу видеть в своей комнате Серафиму.

— Дай ей самое простое платье работницы, и пусть зайдет в массажную вместе с массажистками, — отдаю приказ домоуправляющей.

Она не задает лишних вопросов. Лишь кивает. Ещё бы, ведь весь персонал, я уверен, в шоке, что хозяйка особняка будет работать и обслуживать наравне с прислугой.

Пускай поживет так. Пока я ни в чем не разобрался, у Серафимы есть один огромный, гигантский, невьебенно охуительных размеров промах — она сбежала, врала и строила планы за моей спиной.

И должна быть наказана за это. И плевать, что каждое ее наказание я буду переживать ровно с такой же болью, что и она…

53

Серафима

Я уже не чувствую холод. Кажется, словно все моё тело — один сплошной кусок дрожащего льда.

Комната, кажется, вообще не отапливается, а на улице минус 30.

Кто он, если не чудовище? Какой человек ещё может так поступить с девушкой?

Ноги затекают настолько, что хочется упасть, лишь бы больше не ощущать на них тяжесть своего тела. Силы кончаются, словно их высасывает из меня дементор*.

К следующему утру, когда колени подкашиваются настолько, что я понимаю — ни одно его наказание не стоит того, чтобы прямо сейчас терпеть эту пытку, как дверь в комнату открывается, и ко мне заходит взрослая крупная женщина лет пятидесяти со светлыми волосами, замотанными на затылке в тугой жгут. Она одета в темное платье, поверх которого завязан фартук.

— Доброе утро, госпожа, — вроде бы сказанные ею слова должны выразить уважение, но тон, которым она их произносит, сравним разве что с насмешкой.

Она насмехается надо мной.

Кинув на кровать кусок темной материи, похожий на платье, она кивает мне, намекая на то, чтобы я оделась.

— Вы не выйдете? — спрашиваю наивно, ведь и дураку понятно, что этот «гитлер в юбке» будет делать все, чтобы я чувствовала себя некомфортно.

Вспоминаю слова Северина о том, что если я не захотела стать в его доме принцессой, то, значит, буду рабыней…

Сердце сжимается. Я не собираюсь играть в его игры! Если он думает иначе, я покажу ему, с кем он связался.

Сделав один резкий, долгожданный шаг, я ощущаю покалывания, начинающиеся в стопе и переходящие по всему телу. Поднимаю руки вверх, позволяя волосам перекинуться на спину, обнажая мою грудь, и разминаю затекшие мышцы. Надзирательница смотрит на меня высокомерно. Так и хочется размазать ее уверенность по ее лицу. Желательно, сковородкой.

Подцепив край платья, натягиваю его на себя дрожащими от холода пальцами. Ткань не сильно греет, но ощущение прикрытости дает хоть и небольшое, но все же облегчение.

— Господин велел проводить вас сначала в массажную, а потом в парную.

Поднимаю на неё взгляд, не веря в услышанное.

— Что… я должна буду делать.

— Я думаю, что вам дадут указания, — снова произносит с насмешкой.

Женщина разворачивается, махнув мне рукой, чтобы я следовала за ней. Босые ступни горят и даже болят, но я игнорирую эту боль. Гораздо важнее та, что в сердце.

Скоро я попаду в парную, а там тепло. Однако стоило мне выйти из комнаты, и я уже ощутила в легких теплоту, а по коже пробежали мурашки.

То есть это только в моей комнате был такой дубак. Злость к моему новоиспеченному мужу достигает таких размеров, что я едва сдерживаюсь, чтобы не начать ее выплескивать прямо сейчас.

— Сначала сами помойтесь, у вас кровь на волосах, — говорит мне женщина, открывая передо мной крохотную комнату со сливом в полу и протянутым шлангом и душем.

Я захожу, включаю воду и выдыхаю с облегчением, отмечая, что она горячая…

Не обращаю внимания ни на что… ни на гигиену, ни на страхи, опускаюсь на пол и, скрутившись в комочек, сижу под струей горячей воды так долго, пока в дверь не начинают стучать.

Мне даже плохо становится от чересчур долгого нахождения под таким градусом воды.

Я быстро обмываюсь, снова надеваю это платье и выхожу.

— Господи, у вас же глаза красные, как у вампира. Вам не плохо? — впервые за все время нашего общения голос женщины кажется встревоженным.

— Все нормально, — отвечаю я, ощущая легкое головокружение.

Женщина поджимает и без того узкие губы в тонкую полосочку, а потом тянет меня за собой.

— Сейчас поможешь делать господину массаж, а потом помоешь, — дает указания по дороге, и я чуть не падаю от такой информации.

Что я должна сделать? Массаж? А потом помыть его?

Злость достигает предела. Я уже не могу выдержать этого.

— Я не собираюсь выполнять то, что вы говорите, — останавливаюсь на месте словно капризный ребенок. — Вы уже и так сделали все, что только можно. Я лучше в подвале буду сидеть, чем делать ему массаж.

Резкий рывок, и в разы превышающая меня габаритами женщина хватает меня за волосы, а потом за горло и тянет куда-то.

Даже мои навыки по самообороне не помогают, когда сил ноль, голова кружится, а тебе ещё и дыхание перекрывают.

Я бьюсь как рыбка о берег, но все заканчивается тогда, когда она раскрывает огромные двери, а потом швыряет меня за них.

Упав, я больно ударяюсь бедром. Снова. Боль становится ощутимее, тело ломит, а головокружение лишь усиливается.

Ужасное состояние. Я даже не помню, чтобы когда-либо чувствовала себя ужаснее, чем сейчас. Единственное, что радовало — приятное тепло и приглушенное освещение.

Оглядываясь, понимаю, что нахожусь в той самой массажной. Вокруг шелковые прозрачные занавески, посередине стол, тихо играет медленная музыка.

Щелчок. И дверь