Пекарня маленьких радостей - Фиона Сталь Страница 6

Мы подошли к длинному рабочему столу. Здесь все тоже было покрыто пылью, но под ней угадывались очертания знакомых мне предметов. Я провела рукой по поверхности, смахнув паутину.

— Это дежа, — сказала я скорее себе, чем Тобиасу, указывая на большое деревянное корыто для замеса теста. Я приподняла его. Дно было рассохшимся, в нем зияла длинная щель. — Тесто будет вытекать. Нужно чинить.

Тобиас серьезно кивнул, словно делая пометки в воображаемом блокноте.

Я взяла в руки деревянную миску. Большая, удобная, но сбоку — глубокая трещина. Если налить в нее воды, она тут же вытечет. Рядом лежал скребок для теста — кусок железа, покрытый слоем ржавчины. Несколько деревянных форм для хлеба были погрызены мышами.

Каждый новый предмет был как маленький укол разочарования. Все старое, сломанное, пришедшее в негодность от сырости и забвения. Элис не просто забросила пекарню, она позволила ей умереть, сгнить заживо, как и она сама.

— Мама, а это что? — Тобиас ткнул пальцем в странный предмет, похожий на большую мухобойку с дырками.

— Это сито, — объяснила я, поднимая его. Сетка, сплетенная из конского волоса, провисла и местами порвалась. — Чтобы просеивать муку. Делать ее чистой и пышной.

— Оно сломано?

— Да, — я вздохнула, кладя сито на стол. — Почти все сломано, Тоби.

Он понурил голову. Робкая надежда, зажегшаяся в его глазах, начала гаснуть. Я видела это, и мне стало страшно. Если он потеряет веру, то и я могу не выдержать.

— Эй, — я присела перед ним. — Ты чего нос повесил? Я сказала «почти все». Это не значит, что все пропало. Сломанное можно починить. Ржавое — почистить. Дырявое — залатать. Это просто работа. Много работы. Но мы ведь не боимся работы, правда?

Он посмотрел на меня, шмыгнул носом.

— Не боимся.

— Вот и я о том же. Осталась самая главная вещь. Сердце нашей пекарни. Пойдем, посмотрим на нее.

Я взяла его за руку, и мы подошли к ней. К печи.

Она была огромной, сложенной из грубого камня и красного кирпича, и занимала всю заднюю стену. Устье печи чернело, как открытая пасть спящего зверя. Сбоку была аккуратная поленница, но дрова в ней, как и в доме, были сырыми и покрытыми плесенью. Несмотря на запустение, в самой конструкции чувствовалась основательность. Роланд строил на века. Его руки создали эту мощь, это каменное сердце, которое должно было кормить его семью.

Я с благоговением провела рукой по холодному кирпичу. Конструкция была правильной. Я, как профессионал, видела это сразу. Правильный свод для циркуляции жара, удобное расположение устья. Этот мужчина, Роланд, он знал, что делал. Или очень любил свою жену и сына, раз вложил столько труда.

— Ну-ка, дай-ка я загляну внутрь, — сказала я, наклоняясь.

Внутри было темно и гулко. Пахло старой сажей. Я пошарила рукой по поду — дну печи. Кирпич был гладким, ровным. Это хорошо. Очень хорошо.

— Мама, там ничего не видно, — сказал Тобиас.

— Ты прав. Нужен свет. Тоби, сбегай в дом, принеси мне лучину подлиннее. Только осторожно, не обожгись.

Он тут же сорвался с места, обрадованный новым поручением. А я осталась наедине с печью. С нашей последней надеждой. Пожалуйста, будь цела. Пожалуйста, будь просто грязной и холодной, но целой.

Через минуту Тобиас вернулся, неся в вытянутой руке дымящуюся лучину.

— Вот, мама!

— Спасибо, мой хороший. А теперь посвети мне вот сюда, в самый дальний угол.

Он послушно просунул руку с лучиной в устье печи. Оранжевый, дрожащий свет выхватил из темноты кирпичные своды, покрытые черной копотью. Я всматривалась, сантиметр за сантиметром изучая кладку. Слева все было в порядке. Свод ровный. Задняя стенка — целая. Справа…

Свет лучины скользнул по правой стенке, и мое сердце пропустило удар.

Там, от самого пола и почти до самого верха, через три ряда кирпичей, змеилась тонкая, но отчетливая темная линия.

Трещина.

— Что там, мама? — с тревогой спросил Тобиас, чувствуя, как напряглась моя спина.

— Ничего, милый, — выдавила я. — Посвети еще вот сюда, чуть выше.

Он передвинул лучину. Да. Это была она. Не просто царапина на поверхности. Трещина в самой кладке. Неглубокая, пока еще не сквозная. Но она была. А это означало, что печь опасна. При сильном нагреве она могла лопнуть. Горячий воздух будет уходить, жар держаться не будет. А в худшем случае… в худшем случае все это могло просто обрушиться.

План, такой ясный и четкий в моей голове, рассыпался в прах. Все остальное — сломанные инструменты, отсутствие муки — было решаемо. Но сломанная печь… это был приговор. Починить ее мог только опытный печник. А работа печника стоит денег. Денег, которых у нас не было. Ни монеты.

Лучина в руке Тобиаса догорела и погасла. Мы снова погрузились в полумрак. И в этом полумраке отчаяние, которое я так старательно гнала от себя, вернулось и накрыло с головой.

Все зря. Все мои решения, вся моя напускная храбрость. Мы в ловушке. И выхода из нее нет.

Я опустилась прямо на грязный пол, обхватив голову руками.

— Мама? — голос Тобиаса дрожал. Он подошел и положил свою маленькую ручку мне на плечо. — Печка тоже сломалась? Совсем-совсем?

Я не могла ему врать. Не сейчас.

— Да, Тоби, — глухо сказала я. — В ней трещина.

— Это очень плохо? — прошептал он.

Я подняла на него глаза. В полумраке его лицо казалось бледным пятном, на котором темнели два огромных, полных страха глаза. И глядя на него, я поняла, что не могу. Я не имею права сейчас раскиснуть. Не перед ним.

Я глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Думай, Ольга, думай. Ты же не просто пекарь, ты была владелицей. Ты решала проблемы. Сломался тестомес? Вызывала мастера. Прорвало трубу? Звонила сантехнику. Всегда был выход.

Так, стоп. Какая трещина? Она сквозная? Нет. Кладка поехала? Нет, свод держится крепко. Роланд строил на совесть. Трещина пошла, скорее всего, от сырости, от того, что печь долго не топили, а потом, возможно, был мороз. Это плохо, но не смертельно.

Что нужно, чтобы ее починить? Нужна специальная глина. Огнеупорная. И прямые руки.

Где взять глину? Я понятия не имею. Где взять прямые руки? У меня они есть. В прошлой жизни мне приходилось самой подмазывать свою подовую печь. Технология простая. Зачистить, смочить,