Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки - Лилия Тимолаева

Лилия Тимолаева

Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки

Глава 1. Развод и ссылка

Когда тебя унижают публично, воздух становится плотным — как лёд перед трещиной. Я это поняла не умом, а кожей: толпа дышала в меня, как зверь, и каждый вдох пах чужим удовольствием.

— Леди Элария Нордхольм, — голос Верховного нотариуса был ровный, будто он зачитывал счетоводную ведомость, а не приговор. — По воле герцога Кайрена Нордгрея и согласно древнему праву Северных Домов…

Я моргнула, пытаясь протолкнуть в голову хоть одну связную мысль. Секунду назад — или годы назад? — я была Варварой, обычной женщиной с руками, пахнущими спиртом и аптечными мазями, с уставшими глазами и привычкой проверять срок годности даже у собственного терпения. А теперь…

Теперь на мне было белое платье с серебряной вышивкой, будто меня нарядили в сугроб. Вышивка кусалась: холодными нитями по коже, по костям. И ещё — корсет. Дышать было сложно. Как будто это не толпа давила, а одежда.

Я подняла взгляд.

Он стоял в полушаге от меня — высокий, безукоризненно прямой, в чёрном мундире с ледяными вставками, которые ловили свет факелов и возвращали его холодным блеском. У герцога Кайрена Нордгрея были глаза… не голубые. Нет. Голубое бывает тёплым. У него глаза были цвета глубокого льда, того, что режет ладонь, если схватиться неосторожно. Лицо — будто выточено из камня: красиво и беспощадно.

— …брак расторгнут, — закончил нотариус.

Толпа зашевелилась. Кто-то прыснул. Кто-то ахнул так старательно, как будто репетировал заранее. Я услышала женский шёпот: «Ну наконец-то…» — и второй: «А говорят, она бесплодна…»

Я сглотнула. Слова чужие — как иглы.

— Подпись, миледи, — нотариус протянул мне перо.

Перо дрожало в руке. Не от страха — от чего-то другого, более мерзкого: от ощущения, что я здесь не человек, а предмет. Сняли с полки, показали публике, объявили негодным и готовы выбросить.

— Элария, — сказал герцог тихо, так, что только я услышала. — Не устраивай сцен.

Смешно. У меня и сил-то на сцену не было. А ещё смешнее — что язык выдал не то, что было у меня в голове.

— Сцену? — прошептала я. — Это не сцена? Это… что тогда?

Он даже не моргнул.

— Это порядок.

Я посмотрела на его руки. Перчатки. Чёрная кожа. И всё равно мне почудилось, что от них идёт мороз — сухой, чистый, убийственный. В моём мире такие руки держали стерильный инструмент: не из жестокости, а ради контроля. Но здесь контроль был другим. Здесь он был… личным.

— Подписывай, — повторил нотариус, делая вид, что не слышит.

Я опустила перо на бумагу. В момент, когда кончик коснулся листа, по запястью будто прошёлся холодный ожог — тонкая боль, почти ласковая. Я вздрогнула.

— Что… — выдохнула я.

Нотариус чуть улыбнулся уголком губ.

— Печать развода, миледи. Чтобы ни одна сторона не могла заявить права на имущество другой. И чтобы вы… — он сделал паузу, выбирая слова так, чтобы звучало прилично, — не представлялись супругой герцога.

Толпа засмеялась — тихо, шуршаще.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Металл во рту. Не кровь — горечь.

— Имущество, положенное леди Эларии, — продолжал нотариус, — согласно решению герцога: дом в Морозном Рейде, прилегающий участок земли, лавка при доме…

— Аптека, — поправил кто-то из толпы, громко, с удовольствием.

— …аптека при доме, — согласился нотариус. — Также…

— Долги, — произнесла женская речь с такой сладостью, что меня передёрнуло.

Я подняла взгляд и увидела её. Красивая. Слишком красивая, чтобы быть просто зрительницей. Рыжие волосы — как огонь среди снега, губы — красные, улыбка — победная. На шее — ожерелье из голубых камней, и каждый камень, кажется, стоил больше, чем моя жизнь.

Она встретилась со мной глазами.

— Не переживай, Элария, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Ты ведь любишь… заботиться. Теперь у тебя будет целая лавка, где можно заботиться о бедняках. Как благочестиво.

Кто-то захлопал. Кто-то заулюлюкал.

Я резко вдохнула — корсет упёрся в ребра, как нож.

— Имя? — тихо спросила я, больше для себя, чем для неё.

Герцог ответил за неё, не меняя выражения лица:

— Леди Селена Рейн. Моя… советница.

От слова «советница» в толпе снова прошёл смешок.

Я посмотрела на Селену, потом на герцога.

— Значит, вот так, — сказала я, и голос оказался неожиданно ровным. Наверное, это и было единственным подарком нового тела: умение держаться.

Он чуть склонил голову.

— Ты получила больше, чем заслуживаешь.

Вот тут стало по-настоящему холодно.

Я могла бы спросить: «А что я сделала?» Могла бы крикнуть, ударить, сорвать перчатки, если бы это вообще что-то изменило. Но что-то внутри — то ли Варвара, то ли Элария — шепнуло: не здесь. Не сейчас. Не при этих людях.

— Могу идти? — спросила я нотариуса.

— Разумеется, миледи. Вас проводят.

Меня «проводили» так, как выносят из зала мебель: аккуратно, но без уважения. Два стражника с герцогскими знаками шагнули по бокам, и я почувствовала себя не изгнанной женой, а опасной посылкой.

Когда меня вели по ступеням дворца, толпа шумела мне в спину.

— Бесплодная!

— Ведьма!

— Слышал, она пыталась его приворожить!

— А он её… красиво. По закону!

«Красиво». Как часто люди называют насилие красивым, если оно оформлено печатями.

Внутри меня что-то ломалось — и одновременно собиралось. Я не знала, кем была Элария. Но я точно знала, кем была Варвара: женщиной, которая выживает.

Меня посадили в карету — тесную, пахнущую холодным табаком и чужими духами. Лошади тронулись.

Через маленькое стекло я ещё раз увидела герцога. Он стоял на крыльце, как статуя, и смотрел на меня так, будто я уже не существовала.

И вот тогда — впервые — мне захотелось не плакать.

Мне захотелось лечить.

Потому что если в этом мире всё решают печати и законы, то я найду то, что сильнее.

— Морозный Рейд, — сказал возница, когда карета остановилась так резко, что я ударилась плечом о стенку.

— Уже? — голос прозвучал хрипло.

— Уже. — Он открыл дверцу. Внутрь ворвался ветер, пахнущий солью и снегом. Портовый холод — другой, влажный, цепкий.

Я спрыгнула на землю — не слишком грациозно. Сапоги скользнули по наледи, и мне пришлось схватиться за дверцу, чтобы не упасть. Стражники, которые сопровождали карету, даже не шевельнулись помочь. Просто смотрели, как на развлеченье.

Передо мной стоял дом.

Если это называлось «имущество», то герцог был либо щедрецом с извращённым