Второй шанс в мире магии - Антон Хорошев Страница 28

Грэм предупреждал. Эфирный ожог. Обратимый — если не перегружать.

Необратимый — если продолжить.

«Не продолжу. Нечем. Резервуар — ноль.»

Облегчение — слабое, вялое, как свет далёкой лампы. Но — облегчение. Каналы — заживут. Резервуар — восстановится. Он — жив. Он — маг. Всё остальное — потом.

Потом.

Он открыл глаза.

Потолок. Деревянный. Знакомый — трещина в бревне, которую он изучил за двенадцать лет. Его дом. Его комната. Его кровать.

Свет — тёплый, оранжевый. Лучина. Вечер? Ночь? Он не знал.

Повернул голову. Боль — в шее, в плечах, везде. Но — повернул.

Мара.

Она сидела рядом. На табурете. Маленькая, ссутулившаяся, с руками, сложенными на коленях. Глаза — красные, опухшие, обведённые тёмными кругами. Она не спала. Давно не спала — это было видно по всему: по серому лицу, по дрожащим губам, по сухим, выплаканным глазам.

Она смотрела на него. И когда увидела, что его глаза открыты — её лицо сломалось. Не метафорически — буквально. Все мышцы, которые она держала в напряжении — часами, днями? — отпустили разом. Рот — задрожал. Подбородок — сморщился. Глаза — мокрые, хотя он был уверен, что слёз не осталось.

— Мама, — сказал он. Голос — хриплый, чужой, как наждак по дереву. Горло — сухое.

Мара — издала звук. Не слово. Не имя. Звук — животный, утробный, звук матери, которая думала, что потеряла ребёнка, и вдруг поняла, что не потеряла. Она бросилась к нему — упала на колени рядом с кроватью, обхватила его руками, прижала к себе, вцепилась — и разрыдалась.

Не тихо. Не сдержанно. В голос. Хрипло. Задыхаясь. Содрогаясь всем телом.

Эран лежал в её объятиях. Маленький. Слабый. Пустой.

И чувствовал — впервые за долгое время — что он дома.

Он пришёл в себя — по-настоящему — на следующий день. Два дня. Он провёл без сознания два дня.

Истощение Эфира — Грэм объяснял: полное опустошение резервуара — это как полное обезвоживание для обычного человека. Тело мага привыкает к Эфиру, зависит от него. Отнять всё — шок. Обморок. В тяжёлых случаях — кома. В критических — смерть.

Ему повезло. Молодое тело. Растущие каналы. Резервуар — маленький, но эластичный. Тело восстановилось быстрее, чем у взрослого. Два дня — не две недели.

Он сел на кровати. Голова — кружилась. Руки — слабые, как у младенца. Правая — болела, но терпимо. Пальцы — двигались. Все пять. Хорошо.

Мара — принесла бульон. Горячий, наваристый, из кроличьих костей. Кормила с ложки — как младенца. Эран не сопротивлялся. Не было сил.

— Сколько? — спросил он между ложками.

Мара поняла.

— Два дня. Ты спал два дня. Целитель — нет, у нас нет целителя. Хэлла — давала травы. Борм — посылал гонца к барону, просил прислать лекаря. Не прислали.

— Деревня?

Мара помолчала. Ложка — застыла в воздухе.

— Стоит. Двое — погибли. Старый Рэм — стрела, в начале. И Ивар, сын кузнеца — топором, у ворот. Пятеро — ранены. Кайл — порез на руке, неглубокий. Отец — цел.

Она замолчала. Поставила миску. Посмотрела на Эрана.

И в её глазах — он увидел. Не страх. Не гнев. Не облегчение.

Вопрос.

Разговор — вечером.

Отец пришёл. Сел на лавку — напротив кровати. Тяжело. Старо. Его лицо — каменное, как всегда. Но — другое. Что-то в нём — треснуло. Что-то, что держалось двенадцать лет.

Мать — рядом. На табурете. Руки — на коленях. Сжатые.

Кайл — в дверях. Прислонился к косяку. Молчал.

Тишина.

— Как давно? — спросил Тэрн.

Не «что это было». Не «как ты это сделал». Не «ты — маг?». Он знал. Все знали.

Вся деревня — видела.

— Как давно.

Эран посмотрел на отца. На мать. На брата. Три пары глаз — ждущих ответа, который изменит всё.

Врать — бессмысленно. Прятаться — поздно. Щит, каменные клыки, молния — перед тридцатью свидетелями. Тайна — мертва.

— Несколько лет, — сказал Эран. — С пяти. Может — раньше. Я чувствовал это с рождения, но понял — в пять.

Мара — вздрогнула. Рука — прижалась ко рту.

— Искатель… — прошептала она. — Когда тебе было три… он сказал…

— Я спрятал свою ауру. Инстинктивно. Он не нашёл.

— Ты… скрывал? — Голос Тэрна. Ровный. Но — с трещиной. — Семь лет? Ты скрывал — семь лет?

— Да.

— Почему?

Эран посмотрел ему в глаза. Тёмные. Усталые. Глаза отца, который только что узнал, что его сын — не тот, кем он думал.

— Потому что Орден забирает одарённых детей. Я знал это. С самого начала.

Если бы Искатель нашёл — меня бы забрали. Навсегда. Я не хотел этого. Не хотел терять вас.

Тишина. Тяжёлая. Как камень.

Мара — плакала. Беззвучно. Слёзы текли по щекам. Она не вытирала.

Тэрн — молчал. Долго. Его руки — на коленях — сжались в кулаки. Разжались.

Сжались снова. Он боролся — с чем-то внутри. С обидой? С гордостью? С облегчением? Со всем сразу?

Потом — встал. Подошёл к кровати. Положил руку на плечо Эрана — тяжёлую, шершавую, тёплую. Сжал. Один раз. Крепко.

И — не сказал ничего.

Но рука — не убрал.

Мара — поднялась. Подошла. Обняла — осторожно, бережно, как обнимают раненого. Прижалась лбом к его лбу.

— Мой мальчик, — прошептала она. — Мой глупый, храбрый мальчик. Ты мог погибнуть. Ты мог — погибнуть.

— Не мог, — сказал Эран. — Не имел права.

Кайл — в дверях — кашлянул. Эран посмотрел на него. Старший брат — двадцать два года, широкоплечий, молчаливый, — смотрел на него с выражением, которого Эран не видел раньше. Не удивление. Не страх.

Узнавание.

Как будто Кайл — наконец увидел то, что чувствовал давно. Что его младший брат — другой. Не странный. Не тихий. Другой. Больше, чем казался. Глубже, чем показывал.

Кайл кивнул. Один раз. Молча.

«Я знал.»

Следующие дни — лавина.

Деревня — гудела. Тридцать человек видели, как двенадцатилетний мальчик вышел за ворота, поставил магический щит, вырастил каменные клыки из земли и ударил молнией мага варваров. Тридцать человек — и каждый рассказал ещё троим. Жёнам. Детям. Соседям.

К концу первого дня — не было ни одного человека в Тальме, который не знал.

Реакция — двойственная. Благодарность — и страх. Люди подходили к дому Тэрна — поодиночке, парами, семьями. Несли еду — хлеб, мёд, молоко.

Благодарили — искренне, со слезами. Борм — пожал Эрану руку, и его рука дрожала.

Но в глазах — даже тех, кто благодарил, — Эран видел. Второе