Рассвет - Константин Верстуков Страница 12

дымом. Из тьмы его выбиваются лишь сотни и тысячи бомбардировщиков, к вою которых солдаты привыкают спустя пару суток, если не гибнут до того. Бойня, что может закончиться менее чем за один оборот, растягивается порой на сотни лет. На планетах не остаётся жизни. Не остаётся городов. Только грохот техники и взрывов, да крики тех, кому не повезло не умереть.

Хичкимсэ бывал на трёх планетах. Подумать только, три гигантских пустыря, заполненных телами. Потоки смертников прибывали туда одни за другими на сменявших друг друга крейсерах. Так продолжалось десятки и сотни лет. Представить не могу, сколько трупов скапливалось там. По словам его, в некоторых мирах мертвецы под толщей своей скрывали землю. Их тёмно-красные тела сплетались грязной склизкой горой, что ползла до горизонта. И полчища солдат вязли среди гнили. Вони. Какой же смрад там должен быть? Смог бы продержаться я в подобном? Не готовых порой выворачивает стоит учуять один труп. Что же чувствует тогда попавший на дугу?

Хоть мне по силам понять мысли солдата, но волю его — никогда. Он жил всё там, куда стремился Рершер, и куда не стал бы идти я. Среди войны. Там выжить, в бесконечной битве — возможно ли? Под воем выстрелов рубить, крошить и разрывать попавших под удар, не видя лиц под шлемами. Не видя ничего вокруг в пустоте или в пожаре. За взрывами, что рвут поля сражений, не слышны крики и приказы. Вслепую сжав пикшет, остаётся им лишь рваться, биться да убивать.

Единожды я видел установку, подобные которой ходят по планетам дуги — громадное чудовище. С десяток орудий высились на квадратном корпусе. Столкнулся я с ним уже после тех далёких событий, после того как узнал об ужасах фронта и роли моего мира в нём. Увидев самоходную установку ту, помню, представил я в моменте хруст, с которым лопались рухнувшие под ноги ей тела.

О Рершер, глупец! Как бы ни силился я скрыть угрозу, узнал о ней ты, узнал больше меня. И что же по итогу? Это не долг твой и не суть твоя, так почему?

Спустя годы мне кажется, что в Империи возможно жить лишь на чужое благо, в связке, словно цепь. Одни здесь служат, иные приказывают. Кто-то спасает, а кому-то суждено убивать. Для прочих выход един — смерть.

И при том я верю, желаю верить, что ошибаюсь. Безумство Фронтовой дуги охватило две галактики, но не все миры.

Те двое могут быть где угодно, Вселенная громадно велика. Они глупы, оба, не по-людски, по-своему, так что в них мыслей ход не отследить. Логику солдата понять можно, но с Рершером подобными попытки понимания все тщетны.

Не должно было мне встревать в их спор, решать что-либо между ними. Не тому я обучен и не в том я эксперт. Но что-то переменилось в тот день, толкнуло каждого из них вперёд. Возможно, мне стоило остановить Рершера. Стоило не вмешиваться, не давать данные! И всё же сделанного не изменить. Я был втянут в его планы с самого появления Хичкимсэ и до тех самых пор, пока Рершер со Звеифель не добрались до защитных костюмов.

И ведь я отговаривал, спрашивал, убеждал. Говорил ему я — желал ли он истинно уйти? Зачем? В чём смысл риска, если тут он обжил место, если тут, пусть и во тьме, да под защитой? Пусть врали мы, врал я всё время, говоря, что наверху ждёт ядовитый газ, но истина была куда страшнее. Но нет, не понимаю, почему, но всё равно решился он идти.

Есть ли в том моя вина или заслуга?

Свой долг я исполнял, и всё же подверг я их опасности. Мне по силам было помочь лишь ранам тела, но не разуму людей. Даже ссора их угасла не по чьей-то милости, но по воле мира нашего. Кажется, владела ими не ненависть, а страх. Мне сложно подобное понять. Но что может пересилить страх, ежели не страх большего размаха? И чего стоит страшиться, если не самой стихии, решившей уничтожить всё вокруг?

То был один из страшнейших дней на памяти моей — второй удар, второе землетрясение с тех пор, как мы столкнулись с Хичкимсэ.

* * *

По тесной улочке, уже вне центра, толпой плелись и люди и семиолоиды. Рершер вяло переставлял ноги, влачась через поток, выглядывая то и дело среди фигур одну, знакомую фигуру: высокую, бледную, вероятно, ещё облачённую в её любимый багряный наряд. Но никого. Только серые, несколько песчаные скалы напоминали цвет её волос.

Перед глазами мир сливался и расплывался: мешались город, камни, мосты и транспорт, люди и семиолоиды. Он шёл, толкаясь то об одно создание, то о другое. В голове всё звучал голос Ферниц’Гала, его слова, сказанные почти час тому назад. Теперь Рершер мог не волноваться, отпустить тревогу, открыв сознание всепоглощающему страху, который не с кем было разделить. Даже старый друг не знал ужасной правды, не до конца осознавал, где расположен Архницоль и что в себе таит их регион — сеньрина Римсиф.

Но тем лучше, иначе он раскрыл бы это Звеифель.

Мысли о ней почти исчезли. Она ведь была у Ферниц’Гала, пыталась разобраться, дойти до истины. Остыла и пошла своим путём, по лабиринтам города, к черте, где тайны раскрывают правду и за которую успел свалиться Рершер. Останься Звеифель в своих эмоциях, откажись она от этой мечты — и он бы удержался, пошёл теперь за ней. Но общий путь их, как и прежде, вёл наверх.

— Наверно, она уже дома, — бормотал Рершер, протискиваясь через толпу. Он двигался вяло, медленнее многих: то и дело заставлял себя ускориться, начинал идти всё быстрее, но силы вновь и вновь испарялись из его ног. — Мы ведь ещё всё обсудим, когда я костюмы принесу. Она всё поймёт. Она же всё понимает.

Над толпой Рершер приметил небезызвестный блеск: чёрно-золотой. Он тотчас заткнулся, замедлился, влившись плотнее в живую массу и, не теряя темп, осторожно поглядывал на четыре фигуры, взиравшие с моста. В их длинных тенях поток имперцев протекал через широкую улицу, расползаясь к цилиндрам своих домов. И Рершер, подобно прочим, поплыл под узкой аркой, то и дело оглядываясь в сторону угрожающей четвёрки. Их тела покрывала блестящая броня, и ткани темнее скальных стен, украшенные пятиконечным гербом Империи, тянулись с их массивных талий. Лица семиолоидов прятали шлема, креплённые к воротникам на изогнутой шее.

Но не вид их взволновал Рершера, не весь. Только длинные ниривинские