Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов Страница 16

— Трупы не вешают. Вешают живых…

Прохоров не улыбнулся.

— Традиции условны, особенно в наше время. И мы их изменим. Будем вешать самых ненавистных отморозков. Здесь, кстати, много плюсов, — заметил он, указывая взглядом на дорогу. — Во-первых, подвешенных будет видно издалека. Может быть, другим охота мстить поубавится. Во-вторых, зверей приманим. Полсотни голодных ртов зиму кормить надо, а провианта — кот наплакал. Ну и… удовлетворение.

Он выдержал паузу.

— Эти двое заслужили самого бесчеловечного обращения. Я думал предать их гнилые останки земле, но дети были против. Они жаждут справедливости. А значит, просто закопать их мы не можем.

Семён криво усмехнулся.

— Думаешь, этим жалким жестом успокоишь их гнилые маленькие души? — его голос был сиплым, прокуренным. — Они уже покрылись плесенью этого мира, впитали её в нутро. Черномор постарался, они уже не дети. Нормальные дети такого не пожелают…

Михаил склонил голову, будто пронзая Семёна взглядом насквозь, изучая и видя всё, что тот представляет из себя. Руки чуть сильнее сжали автомат, чтобы чувства не вырвались наружу. Весь их самодовольный вид говорил о том, что это провокация, но сначала надо понять, зачем она им понадобилась.

— Пожелают, — тихо, но уверенно сказал он. — На любое зло найдётся ответ. На любую жестокость — расплата. Время сейчас такое — подозрительное и жёсткое.

В воздухе повисла тревожная тишина.

— Вы не понимаете, что натворили, — продолжил Михаил. — Но я разберусь с этим. Я вычищу из них всё то дерьмо, которым вы и ваши хозяева запачкали их души. Ведь знаешь, Семён, чудовища рождаются не из пустоты. Их взращивает страх. Их закаляет беспомощность. И когда боль гложет их слишком долго, они становятся такими же, как вы.

Он поднял автомат:

— Дети вернут назад зло. Они сами решат, каким будет их очищение.

Михаил посмотрел на подростков:

— И сделаете это вы, — сказал он, кивнув на Семёна и Фёдора. — Их приспешники. Чтобы знали, что вас ждёт, если решитесь повторить их путь.

Фёдор презрительно усмехнулся:

— Думаешь, нефтяники испугаются нескольких тел, болтающихся на шестах? Думаешь, они не придут? Или, увидев, струсят и оставят монастырь и детишек в покое?

Прохоров покачал головой, глядя куда-то поверх их плеч, словно уже видел приближающийся караван машин:

— Увы, я не питаю иллюзий. Они придут. Они разъярятся. Но… — он чуть наклонился вперёд, понизив голос, — двое самых страшных из их окружения, подвешенные на столбы, обглоданные зверьём, посеют в них сомнение. Незаметное глазу, но въедливое, как ржавчина. Оно не остановит их, но заставит задуматься, на секунду замешкаться. А иногда секунды решают исход боя.

Михаил взглянул на собеседников в упор:

— Вы понимаете, что я сейчас поступаю как Черномор. Только не ради страха, а ради того, чтобы удержать его же подельников от нападения.

Семён криво усмехнулся:

— Благими намерениями вымощена дорога в Ад…

— Ад? — перебил его Михаил. В голосе не было насмешки, лишь тяжёлый, гулкий рокот. — Это не тот ли, что вы с Кизляком тут устроили? Насильно тащили сюда детские души, ломали их, изменяли, глумились, принуждали работать. А тех, кто не прогибался, Черномор подчинял… залезал в головы… вгрызался в их разум… заключал в цепи…

Фёдор сплюнул в сторону мёртвых, закутанных в тряпьё:

— Это не мы… Это начальники… Мы бы…

— Что? — Михаил вскинул бровь. — Не стали бы издеваться? Кто же вам мешал прекратить это сразу?

Семён вздрогнул, но злость в его взгляде не угасла, лишь стала глубже, мрачнее:

— Он… Черномор… — Голос его сорвался на хрип. — Он каждый день залезал в наши головы. Мы не могли не исполнять его приказов… Боль была… невыносимой.

— Только не говори, что ловил и истязал детей лишь ради этого! — Михаил шагнул ближе, и воздух между ними сгустился, будто стал каменным.

— Ты не понимаешь! — резко бросил Фёдор. — Ты этой боли не испытывал!

— Вы могли просто сдохнуть! — Прохоров отрезал это с такой холодной уверенностью, что воздух точно стал тяжелее. — Но вместо этого выбрали мучить детей. Выбор есть всегда. Просто вам не хватило духу рассмотреть смерть как один из его вариантов.

Семён, не в силах подобрать слова, сжал кулаки.

— Ты не понимаешь… — выдавил он, но Михаил жестом остановил его.

— Осторожно, — произнёс он тихо, но в его голосе звучала угроза. — Иначе я могу подумать, что вы не раскаиваетесь. Есть разница между искренним раскаянием и попытками оправдаться.

Он кивнул в сторону подростков, бывших бойцов Черномора:

— Вон пацаны молчат, а вы тут распинаетесь…

— Не пыли, начальник, — ухмыльнулся Фёдор, и в его глазах мелькнула искорка — то ли бесстыдства, то ли наглой бравады. Михаил вздрогнул. Он уже видел такой взгляд однажды, давным-давно, когда в родную деревню вернулся Сенька Борисов — сосед, отсидевший за разбой. Тот же изучающий, хищный прищур, та же вечная ухмылка, предвещающая неприятности.

— Не пыли? — переспросил Михаил, сделав шаг назад и машинально приподняв автомат. —