Происхождение немецкой барочной драмы - Вальтер Беньямин Страница 39

de la gloire majestueuse qui l'environne? Qu'on en fasse l'épreuve; qu'on laisse un Roi tout seul, sans aucune satisfaction des sens, sans aucun soin dans l'esprit, sans compagnie, penser à soi tout à loisir, et Ton verraqu'un Roi qui se voit est un homme plein de misères, et qu'il les ressent comme un autre. Aussi on évite cela soigneusement et il ne manque jamais d'y avoir auprès des personnes des Rois un grand nombre de gens qui veillent à faire succéder le divertissement aux affaires, et qui observent tout le temps de leur loisir pour leur fournir des plaisirs et des jeux, en sorte qu'il n'y ait point de vide. C'est-à-dire qu'ils sont environnes de personnes qui ont un soin merveilleux de prendre garde que le Roi ne soit seul et en état de penser à soi, sachant qu'il sera malheureux, tout Roi qu'il est, s'il у pense»[306]. [ «Разве королевское достоинство – недостаточно великая вещь само по себе, чтобы тот, кто им облечен, не чувствовал себя счастливым от одной мысли о том, кто он такой; неужели нужно отвлекать его от этой мысли, как обыкновенных людей? Я вижу, что отвлечь человека от мыслей о его домашних невзгодах и наполнить его ум заботой об умении танцевать – значит сделать его счастливым; но так ли это и с королем и станет ли он счастливее, предаваясь забавам, чем погружаясь в мысли о своем величии? Какой более приятный предмет можно предложить его уму? Не испортим ли мы его радость, занимая его душу мыслями о том, как согласовать свои шаги с ритмом мелодии или как половчее кинуть мячик, вместо того чтобы дать ему наслаждаться на досуге созерцанием своей величественной славы? Проверьте; оставьте короля в одиночестве, без всякого удовольствия для чувств, без всякой заботы для ума, без общества и без развлечений, чтобы он размышлял о самом себе сколько душе его угодно, и вы увидите, что король без развлечений – несчастнейший из людей. Этого стараются избежать, и вокруг королевских особ всегда находится множество людей, следящих за тем, чтобы дела у них сменялись развлечениями, и стерегущих всякую минуту их досуга, чтобы заполнить ее игрой и удовольствием и не оставить места пустоте. Иначе говоря, они окружены людьми, у которых одна чудесная забота: смотреть, как бы король не остался в одиночестве и не мог бы задуматься о себе; ведь они отлично знают, что если он начнет думать, то станет несчастен, какой бы он ни был великий король». Цит. по: Паскаль Б. Мысли / пер. Ю. А. Гинзбург. М.: Издательство имени Сабашниковых, С. 116.] Этим мыслям отвечает многократное эхо немецкой драмы. Вскоре после своего появления она дает отклик. Лев Армянин рассуждает о монархе следующим образом:

От своего меча его бросает в дрожь.

Вина хрустальный кубок несет

И желчь, и яд. Лишь меркнет день,

Как сонмы страхов на него бросают тень,

В постель его крадутся. В шелка и пурпур

Разодетый, не может он покоя обрести,

Как те, кто на земле ложится спать.

А если и заснет на час, то тут же

Сны тяжкие в ночи напомнят о страхах,

Что терзали наяву, рисуя сверженье трона,

Кровь, пожар и смертью унесенную корону[307].

В афористическом виде то же самое: «Где скипетр, там страх!»[308] Или: «Мрачная меланхолия таится повсюду во дворцах»[309]. Эти высказывания совершенно точно характеризуют как внутреннее состояние суверена, так и его внешнюю ситуацию, и не без основания должны быть связаны с рассуждениями Паскаля. Ведь с меланхоликом дело обстоит «поначалу… как с укушенным бешеной собакой: его мучают кошмарные видения, на него нападет беспричинный страх»[310]. Так пишет Эгидиус Альбертинус, мюнхенский моралист, в «Царстве Люцифера и охоте на души», книге, содержащей характерные примеры популярных представлений как раз потому, что она осталась не затронутой новыми веяниями. Там же говорится: «При дворах по обыкновению хлад и вечная зима, ибо солнце справедливости далеко от них… оттого и дрожат придворные от бесконечной стужи, страха и уныния»[311]. Они походят на заклейменного придворного, каким его изобразил Гевара (Альбертинус переводил его), а если припомнить в связи с ним интригана, а также тирана, то картина двора оказывается не слишком отличной от картины преисподней, которую, кстати, называли местом вечной печали. Да и «дух печали», появляющийся у Харсдёрфера[312], по-видимому, не кто иной, как дьявол. Той же меланхолии, овладевающей человеком через содрогания ужаса, ученые приписывают явления, которыми непременно сопровождается конец деспота. То, что тяжелые случаи завершаются приступами ярости, можно считать делом обязательным. А тиран остается моделью даже в своей гибели. «Итак, в живом еще теле он лишается чувств, ибо не видит и не слышит он уже мира, который движется вокруг него, его окружает одна ложь, которую дьявол рисует перед его глазами и вливает в его уши, покуда он в конце концов не начинает буйствовать и не погибает в отчаянии». Так, согласно Эгидиусу Альбертинусу, выглядит конец меланхолика. Характерной и достаточно странной представляется в «Софонисбе» попытка выполнить «Ревность» в качестве аллегорической фигуры таким образом, чтобы ее поведение следовало образцу обезумевшего меланхолика. Аллегорическое опровержение ревности производит в этом месте[313] странное впечатление уже потому, что ревность Сифакса к Масиниссе более чем обоснована, так что чрезвычайно примечательным представляется то, что безумие ревности сначала изображается как помрачение чувств: Ревность принимает за соперников жуков, кузнечиков, блох, тени и т. д., а затем, вопреки разоблачениям разума, вспомнив о мифах, она начинает подозревать, что все эти существа – преображенные божественные соперники. И в целом это характеристика не страсти, а тяжелого душевного расстройства. Альбертинус так прямо и советует заковать меланхоликов в кандалы, «чтобы из этих фантастов не получались злодеи, тираны и дето— и женоубийцы»[314]. В кандалах появляется и Навуходоносор у Хунольда[315].

Кодификация этих симптомокомплексов [синдромов] восходит к позднему Средневековью, а форма, которую в XII веке медицинская школа Салерно в лице ее главы Константина Африканца придала учению о темпераментах, сохраняла свою силу вплоть до Ренессанса. Согласно этому учению, меланхолик считается «завистливым, мрачным, алчным, скупым, вероломным, трусливым и пожелтевшим»[316], a humor melancholicus – «самым презренным комплексом»[317]. Причину этих явлений гуморальная патология усматривала в избытке сухого и холодного элемента в человеке. Таким элементом считалась