Дознанием установлено... - Гелий Трофимович Рябов

Когда пассажирский поезд «Владивосток — Москва» шумно притормозил у крохотного полустанка, из последнего вагона выглянул человек в грязной телогрейке. Он настороженно оглядел перрон и спрыгнул с подножки.　

У него было крупное, поросшее белесой щетиной лицо, надвинутая до бровей кепка делала взгляд решительным и злым.　

Прислонившись к барьеру перрона, человек постоял немного, прислушиваясь к затихающему шуму поезда, потом скрылся в лесу.　

Часом позже в дверь дома колхозного пасечника Свирина неторопливо постучали. Отложив газету и набрасывая на ходу пиджак, Свирин пошел открывать. Звякнул щеколдой, поднял над головой лампу, удивленно спросил:　

— К кому?　

— К тебе, дядя. От Славки я. Письмо везу… Один?　

— Один, один, — пробормотал Свирин, — проходи…

Гость вынул из-за пазухи мятый конверт, протянул Свирину.　

— Читай.　

Увидя, что Свирин кладет письмо в карман, потребовал:　

— Сейчас читай.　

Свирин помедлил было, но, покосившись на хмурое лицо незнакомца, вскрыл конверт.　

«Здравствуй, отец, — прочел он, — посылаю весточку с добрым человеком. зовут его Колей. Я здоров. Срок еще большой — два года, но, может быть, и раньше приду. Колю приюти, пусть живет сколько ему хочется. Дай мое белье. Остаюсь твой сын Вячеслав».　

Свирин положил письмо на стол, потом, передумав, скомкал и бросил в печь.　

— Сидели, стало быть, вместе?　

— Ты, папаша, не придуривайся. Мы с твоим Славкой по одному делу сели. И на суде ты был. Ну, все не узнаешь?　

Свирин отвел глаза.　

— Надолго?　

— Сам не знаю, — сказал Николай, — поживу пока здесь, в город съезжу. Соседям, если спросят, скажи: «Племяш в отпуск приехал».　

…Вот уже вторую неделю живет Николай в доме Свирина. Сначала в чулане расположился, а потом на чердаке. Тут было безопаснее. Ночью выходил гулять. Бродил по лесу, прислушиваясь к ночным шорохам, подолгу сидел на берегу речушки, рассматривая лунную дорожку. Один раз набрел на парочку. Подкрался и, затаив дыхание, слушал.　

«Учиться едут… Сопляки, — Николай осторожно сплюнул. — А вот некоторым никогда не придется… Сволочи!» Какой-то внутренний голос сказал ему: «Но ведь ты тоже мог. Мог и не захотел».　

Наверное, Николай слишком громко скрипнул зубами, потому что девушка вдруг вскрикнула, а парень спросил дрогнувшим голосом:　

— Кто здесь?　

Николай повернулся и бросился в лес. Добежал до дома Свирина, перелез через плетень и проворно забрался на чердак. Зажег лампу.　

С грязных, засиженных мухами стен глянули на Николая потемневшие вырезки из старинных журналов. Страницы с давно канувшими в прошлое лицемерными объявлениями, рассчитанными на простаков, пожелтевшие страницы, за которыми можно было укрыться от действительности, от страшных мыслей, от всего, что стояло и за спиной, и впереди.　

Кряхтя, Николай придвинул тяжелую железную кровать на крышку люка и, закутавшись в одеяло, долго всматривался в расплывающиеся строчки объявлений.　

«Фирма Николаев и Сын продает пистолеты всех систем»… «Доктор Груббер безболезненно устраняет природные дефекты носов с помощью аппарата собственной конструкции».　

«Здорово… И пистолет купить, и внешность изменить — лафа была нашему брату», — подумал Николай. И, уже засыпая, прошептал:　

— Видать, поздно я родился…　

На следующий день утром Николай сидел во дворе и, лениво свертывая самокрутку, наблюдал за Свириным. Всклокоченный, с выбившейся из-под брюк рубахой, тот с проклятиями гонялся по огороду за отчаянно визжащим поросенком.　

— Помоги, черт, — нешто не видишь! — крикнул Свирин.　

— А ты ему ошейник купи и привяжи, тогда не нужно и бегать! — хохотнул Николай.　

— Но тогда, простите, свинья не будет отвечать своему назначению, — сказал кто-то за спиной.　

Николай выронил самокрутку. Скосив глаза, увидел около себя чьи-то модные остроносые ботинки. Поднял голову. Очки. Темные, зеркальные. Вместо глаз — плетень и слепящая точка солнца. «Неужели все?.. Засекли…» — подумал Николай и вяло сказал:　

— Правильно, ошейник тут ни к чему. Тут… наручники больше к месту.　

Незнакомец неопределенно улыбнулся.　

— Психуете, Лошадь? Не узнали? Я же Мохин, Женька. Привет от Сизаря, Голубцова значит. Он твое письмо получил.　

Потом, посмотрев в сторону остолбеневшего Свирина, весело прокричал:　

— Вы продолжайте, папаша, продолжайте. Вы свое ловите, мы свое ловить пойдем.　

И, довольный каламбуром, стукнул Николая по спине.　

— Пошли. Закинем удочки на рыбешку мелкую, обсудим, как поймать крупную.　

На берегу реки Мотин достал из спортивной сумки небольшую плоскую коробку и сказал:　

— Устрой через своего хозяина. Колхоз-то здешний — миллионер, и клуб у них не хуже дворца. Скидочку, само-собой, сделай с цены. Сизарю — две трети, остальное — себе. Ну, будь здоров, в четверг жду.　

Забравшись на свой чердак, Николай достал из-за пазухи пахнувшую лаком коробку и осторожно открыл. Перламутровые кнопки клавишей, серебристая оправа. Флейта… По спине прошел холодок. А если снова… тюрьма? Николай решительно захлопнул крышку. Ну, нет, теперь у него есть опыт. Теперь он будет осторожней, умнее.　

* * *　

Сергей Иванович Громов этот рабочий день начал как и обычно: открыл сейф, достал несколько дел. Положив их на стол, поудобней уселся в кресло. Предстоял утренний разговор с делами. То тонкие, то угрожающе толстые, мятые и новенькие, в синих обложках они, казалось, однообразные внешне, имели свои физиономии, характеры и даже… голоса. Это, например, с закатавшимися краями, говорило уверенным басом: скоро в суд! Это, с шероховатой поверхностью, нудно тянуло надтреснутым баритоном: экспертиза, ходатайства, запросы… Вон то выводило слащавым тенорком: поспешишь — людей насмешишь! Да, у каждого дела имелись свои лицо и голос, у каждого, кроме этого.　

Оно было немым. Номер… Безликие, ни о чем не говорящие цифры. Еще вчера их не было и в помине, но сегодня утром капитан милиции Громов четко вывел их на обложке уголовного дела, и сразу же за ними стали люди. Разные люди. Корыстолюбивые и добрые, идущие по жизни с гордо поднятой головой и трусливо крадущиеся вдоль стен домов по ночам… Разные и по возрасту, и по мыслям.　

Но тщетно Громов листал его — дело молчало. Страницы, ровные и гладкие, были совершенно бесстрастны: ни мысли, ни улыбки, ни выражения…　

Лет восемь назад, когда Громов впервые переступил порог отделения милиции, одетый в новенькую, с иголочки, форму с лейтенантскими погонами, первое, чему научили