Во вражьей шкуре - Александр Николаевич Карпов Страница 10

штаба, где, плотно прижавшись друг к другу из-за тесноты, они расселись за составленными в ряд столами. Тот самый человек в штатском, представившись им как «учитель», но на немецком языке, стал проводить занятие в особенном и непривычном всем ритме, по каким-то известным только ему правилам, методикам и приемам. Курсанты по многу раз повторяли сначала отдельные слова, а потом и небольшие по объему выражения. Ученическая доска на стене то и дело дополнялась надписями мелом, выведенными на латинице, и редко рядом с ними переведенными на русский язык словами.

После перекура, во время которого некоторые курсанты делились своим впечатлениями от преподнесенного способа изучения немецкого языка, впервые встреченного ими, занятие началось вновь. Почти все то, что было уже пройдено до перерыва, в куда более быстром темпе снова многократно повторялось и тем самым закреплялось. А то, что кем-то неожиданно из курсантов забывалось или он сбивался при произношении, повторялось громко и хором всеми, но уже после команды «встать», произнесенной «учителем» на немецком языке. Новый материал подавался лишь после этого, но теми же методами, как и предыдущий.

Их отпустили на ужин после четырех часов изнурительного, всего с двумя перекурами, занятия. Измученные, шатаясь и часто хватаясь за головы, курсанты были впервые за несколько дней службы не рады предстоящему приему пищи.

– Не могу больше! – тихо произнес один из них.

– Разве можно так с людьми? – ответил ему второй.

– Лучше на фронт, в землянку, в окоп со вшами! – вмешался в их обмен мнениями кто-то третий.

Утро следующего дня удивило перекличкой с произношением фамилий, но именно тех, что были названы каждому в штабе накануне. От этого замешкались первые двое в строю. Но почти никто из следующих курсантов не запнулся и четко ответил командиру.

– Шрайбер! – услышал Максим свою фамилию, произнесенную командиром части.

– Я! – четко ответил он.

Последовавшие потом пробежка и зарядка были намного короче по времени, чем предыдущие, проведенные днем ранее. Закончились они построением личного состава на плацу, где командир части представил курсантам невысокого военного с петлицами старшего лейтенанта пограничных войск, облаченного в простой солдатский ватник поверх гимнастерки, сопроводив это следующими словами:

– С сегодняшнего дня герр обер-лейтенант Кунц, – кивнул он в его сторону, – будет проводить с вами занятия по физической подготовке и основам рукопашного боя.

Курсанты уже почти нисколько не удивились тому, что человека во вполне привычном им комсоставском обличье, со знаками различия родной Красной армии, назвали непривычными им и режущими слух словами на немецком языке.

– Напоминаю, – продолжил говорить командир части, – обращаться к нему только так: герр обер-лейтенант! Фамилия его здесь, внутри части, – Кунц! И только так!

Всех курсантов в строю удивило следующее. Прибывший к ним в часть и представленный им старший лейтенант-пограничник никак не походил своим внешним видом на спортсмена. Роста он был среднего. Плечи его не отличались шириной, как и вся фигура атлетизмом. А лицо и голова и вовсе напоминали овальный предмет для постоянного бится по нему из-за многочисленных деформаций, как природных, так и приобретенных в жизни. Огромный нос казался размазанным по щекам, словно масло на корке хлеба. Брови были будто стерты. Большие уши сильно искривлены, оттопырены и торчали в стороны. Губы и подбородок изуродованы многочисленными шрамами и следами ожогов. Впрочем, пребывание на фронте и в госпиталях после ранений приучило психику каждого к тому, что многочисленные уродства на лице человека могут быть получены именно в результате его участия в боевых действиях.

Старший лейтенант оказался не в меру строг. Его прямой и пронзительный взгляд выдавал в нем жесткий характер и повадки настоящего командира. В его действиях и словах прямо читался опытный, закаленный и закоренелый строевик. Он не церемонился ни с кем из курсантов, не делал никому поблажек и давал серьезные нагрузки в занятиях. И чуть что, тут же заставлял провинившегося многократно отжиматься от земли, да еще исключительно на кулаках, а не на ладонях, что большинству курсантов с непривычки давалось нелегко.

Утренняя зарядка всегда начиналась с серии отжиманий на том состоянии грунта, в котором пребывали в этот момент плац и территория спортивной площадки. Лежащий там снег, будь он мокрый или сплошная грязная слякоть – ничто не мешало старшему лейтенанту отдать курсантам соответствующую команду. Потом начиналась пробежка по периметру части, плавно переходившая в целую серию передвижений то боком, то спиной вперед, то с прыжками в стороны. И все это в быстром, изматывающем темпе. Не проходило и около четверти часа, как нижнее белье и гимнастерки на всех пропитывались липким горячим потом. Но это был еще не предел. Дальше курсантам предстояло пережить и вытерпеть несколько подходов к брусьям и турнику, а также серию групповых приседаний, построившись в один ряд и положив руки друг другу на плечи, под громкий счет своего наставника.

Далеко не всем все легко давалось. Максим, воспитанный в детском доме, где среди мальчишек присутствовало уважение к физической силе и выносливости и почитались силовые и гимнастические упражнения, оказался в числе тех, кто относительно спокойно выдерживал нагрузки, даваемые старшим лейтенантом. Даже месяцы, проведенные на фронте, и два ранения не ослабили его, не отучили мышцы от нагрузок, не лишили его привычки терпеть и переносить трудности и всяческие испытания. Многим же его товарищам подобное давалось не так просто. Сказывались и ранения, и не зажившие до конца раны. Едва ли не каждый день кто-либо покидал общий строй из-за того, что начинала обильно кровоточить отметина на теле, сделанная немецкой пулей или осколком. Такого курсанта либо отправляли снова в госпиталь долечиваться, либо еще куда-то, предположительно, служить в другую воинскую часть. И, как заметил Максим, никто добровольно не отказывался продолжать обучение и переносить все нагрузки. А терпеть было что. Старший лейтенант-пограничник хорошо знал свое дело и владел огромным опытом подготовки военнослужащих, в том числе на грани человеческих возможностей. Свои познания он с лихвой применял на курсантах, не считаясь ни с былыми заслугами каждого в отдельности, ни с его ранениями, ни с заслуженными наградами. Бойцы роптали между собой, проклинали наставника, но терпели и не сдавались. Сказывались и хорошее питание в столовой, и крепкий сон, который, вопреки традициям учебных воинских подразделений, никогда не прерывался на подъемы по тревоге посреди ночи.

Старший лейтенант не просто так гонял курсантов и измывался над ними. Он старательно приучал их к совместным действиям и терпению при тяжелых физических нагрузках. Для этого они под его громкий и растянутый по времени счет одновременно подтягивались на длинном, с несколькими стойками турнике. Потом отжимались